Чепупсик (aliucha) wrote in dieselpunk,
Чепупсик
aliucha
dieselpunk

И снова пупырчатый танк!

Господа, я тут начала писать роман в духе ретро-фантастики. Сразу скажу, что это не 100% дизельпанк, задачи писать именно о технике я не ставила. Но она будет, как и антураж 20-30 х годов.
Задумка такая: показать страну, в которой победили идеи Маяковского, Татлина, Родченко и других авангардистов, в которой советские, коммунистические мифы являются реальностью.
Хотелось бы получить конструктивные отзывы. Хочется ли читать дальше, вызывают ли доврие мир и персонажи? (Сказу скажу тем, кто собирается критиковать не текст, а мою личность и мой пол: в ваших комментах я не нуждаюсь и реагировать на них не буду.)

«Ну, где она, в конце концов!?».
Краслен десятый раз нетерпеливо прошагал от одного конца платформы до другого, между двух рядов квадратных металлических колонн, упёрся в статую Свободного Рабочего, потом пошёл обратно. Полдесятого! Куда это годится!? Ведь они решили в девять, твёрдо ведь решили, и она пообещала! А теперь уже и смысла нет, места все заняты. Уму не постижимо! Почему в стране, где коммунизм почти построен, всё крестьянство самоколлективизировалось, полностью изжиты мракобесие и неграмотность, построено метро, а партия рабочих бдительно следит за выполнением пятилетки, несознательные девушки до сих пор позволяют себе запросто опаздывать на встречи с женихами?!
Раздосадованный, злой, Краслен уселся на скамейку, посмотрел на светлый потолок с рядами круглых электрических светильников, похожих на планеты, опоясанные кольцами. Подумал про себя: «Коли не будет её в следующем поезде – уйду. Как пить дать, больше ждать не буду! Надо проучить её, в конце концов!».
Раздался грохот, ставший за последний год (спасибо партии!) привычным и совсем-совсем не страшным. Люди подтянулись к краешку платформы. Ярко-красный, совершенно новенький, блестящий, обтекаемый, похожий на ракету, мощный поезд вырвался из тёмного туннеля и гостеприимно встал, открыв для пассажиров свои двери. Краслен взволнованно вглядывался в толпу. В море юнгштурмовок, шляп, картузов, тюбетеек и футболок в крупную полоску часто попадались серебристые спецовки пролетариев. Краслен и сам пришёл в таком комбинезоне. На заводе выдавали их бесплатно. Многие рабочие – невеста в том числе – гуляют в прозодежде вне работы. Это и удобно, и красиво, и почётно. Пусть все видят, что ты трудишься на пользу своей Родины!
– Краслен! – раздался голос права.
Пролетарий обернулся. Девушка стояла рядом с ним, смотрела виновато, но кокетливо. Откуда-то возникшие тугие кудри вместо обычной пары светлых косичек, тщательно подведенные глаза, нарисованные брови вместо настоящих, испарившихся, и губы цвета кирпича не оставляли никаких вопросов относительно причины опоздания.
– Берёзка!.. – гневно начал парень.
– Знаю, знаю, тридцать пять минут! Я недостойна звания авангардовки! Мне стыдно! В наше время, а тем более, в день сорокалетия Революции, это поведение недостойно и нелепо! Ты из-за меня пропустишь весь парад! Но, милый, это был последний раз! Даю честное слово!
Краслен что-то буркнул. Берёзка взяла его за руку, и вместе они побежали к выходу. На эскалаторе девушка, как обычно, встала на ступеньку выше, так, что влюблённые почти сравнялись ростом. Обниматься тут было особенно удобно.
Оказавшись на поверхности, Берёзка и Краслен ужаснулись. До площади Индустрии – центральной площади их города – осталось ещё двести-триста метров, но и здесь, на подступах, всё было полностью запружено народом.
– Я же говорил, что надо быть за час, не позже! – не сдержался парень. – Ладно, постараемся пробиться.
Они бросились в толпу, пытаясь проскользнуть поближе к площади, найти такое место, где хоть что-нибудь увидят, но безрезультатно.
– Обежим вот этот дом, – сказал Краслен, кинув направо, на кубическое здание из бетона и стекла. – Хотя не знаю, есть ли там дорога, но надеюсь, что отыщем. Выйдем к улице Свободы. Колонны по ней будут уходить. И то хлеб.
Побежали вокруг дома. Оказались в каких-то запутанных двориках, десять минут плутали по ним вместе с другими гражданами, которым тоже пришла в голову эта идея. В конце концов, наткнулись на дружинников, которые сказали – здесь проход закрыт. Пришлось бежать обратно и пытаться обогнуть другое здание, слева от метро: большое, белое и круглое в сечении. Там вышло лучше: добрались без приключений. Но народу с этой стороны толкалось даже больше, чем у станции.
– Может быть, вернёмся? – предложила девушка.
Но было уже поздно. Заиграли барабаны, весело ударили литавры, бодро и призывно зазвучал голос трубы. Свежайший майский воздух – кстати, май, что интересно, был единственным из месяцев, название которого оставили от старых, капиталистических времён – в мгновение наполнился торжественными звуками военного оркестра. «Марш новаторов» поплыл над городом, и сердце у Краслена сжалось от восторга. Он не видел площади, не видел руководов на трибуне памятника Первому Вождю, но крепко сжимал тёплую ладошку своей девушки, жил в самом справедливом государстве на Земле и слышал музыку, которая кружила его голову, звала, воодушевляла, восхищала. Да, Краслен был нестерпимо счастлив.
– Ты не думала, – спросил он у Берёзки, – как так получилось, что нам повезло родиться в Красно-Комитетской Культ-Коммунистической Республике? Ведь мы могли быть неграми в какой-нибудь Ангелике, а то и ещё хуже, угнетёнными туземцами в колонии!
– Да, – сказала та. – Я думаю об этом очень часто. Мы могли бы быть ханянцами и жить при феодальных предрассудках…
С площади раздался стук копыт: районный военком открыл смотр войск.
– … а то и лошадьми! – закончила Берёзка.
«Здравствуйте, товарищи спортсмены!» – громыхнуло с площади тем временем. Парад был не только военным. В нём участвовали все, кем могла гордиться страна: передовики производства, отличники учёбы, красная интеллигенция и физкультурники. Каждый год тринадцатого мая в каждом городе Республики по площади шли лучшие из лучших и показывали то, чего достиг народ под чутким руководством партии рабочих.
«Здравствуйте, товарищи юнкомы!». И в ответ хор детских голосов: «Здражлатвакомандир!» – «Поздравляю вас с праздником сорокалетия Великой Революции!» – «Ура-а-а-а-а-а-а-а-а-а!».
Берёзка залезла на плечи Краслену.
– Что там, кто сейчас шагает? – спрашивал взволнованно жених.
Она рассказывала: вот идёт пехота, вот матросы, вот кавалеристы. А Краслену оставалось только слушать мерный шаг и восхищаться выучкой военных, пробовать представить – стало ли их больше по сравнению с прошлым разом. Внимая звуку копыт, он высчитывал количество лошадей. Четыреста? А может быть, пятьсот? Целая армия… Целый паровой котёл…
Оркестр играл «Марш Осавиахима». Краслен с полным правом держал руками Берёзкины ножки, одетые в серебристую униформу и обутые в чёрные ботинки Центркожтреста. Что ни говори, а настроение у него было отличное.

Краслен был штамповщиком круглых деталей, Берёзка – закройщицей крыльев в текстильном цеху. Случилось так, что познакомились они ещё фабзайцами – учились в ФЗУ того завода, где теперь работали. Завод был уникальным. Некогда на месте предприятия стояли лишь избушки бедняков-единоличников, затравленных, забитых царской властью. После Революции сюда пришли строители. Трудно им пришлось: агенты капитала не дремали, да и климат был достаточно суровый. Но всего за пару лет ударные бригады возвели единственное в мире предприятие безмоторных авиаконструкций, или махолётов, или же - летатлинов. Такую удивительную штуку создал красностранский инженер, и жители Республики одни на всей Земле могли летать, махая крыльями. Для них, трудящихся великой страны справедливости и прогресса, не было ничего невозможного!
Берёзка состояла в «Красном авангарде» – в него брали наиболее идейных, самых лучших молодых людей с 16 до 20 лет. Краслен уже по возрасту вышел из этой организации и подумывал вступить в партию. Свадьбу намечали на начало осени: конечно, можно было расписаться хоть сегодня – пролетарская мораль предполагала полную свободу брака и развода, отвергала волокиту и пустые церемонии, – но всё-таки решили подождать конца хозгода, чтобы торжества не помешали выполнению производственного плана. Да и так ли много значило свидетельство о браке? Ведь Краслен мог ежедневно видеться с любимой и на проходной, и в клубе, и в столовой своего жилкомбината. Они всё делали вместе: вносили деньги на постройку дирижабля «Профинтерн», писали письма коммунистам из далёкой Кохинхины, изучали речи руководов, обсуждали новое кино, ходили в клуб на лекции, бросались с парашютом, добивались выполнения пятилетки за три года и читали «Крокодил». Краслен старался помнить о тех людях, кто пока что не освободился от империалистического гнёта: так он ярче ощущал своё везение, своё собственное счастье и учился проживать его ежесекундно, бережно ценить.
Иногда старик Никифоров, шестидесятилетний фрезеровщик с их завода, развлекал Краслена и Берёзку интересными рассказами о прошлом: о царе, капиталистах и помещиках, предателях-эсерах и никчёмных болтунах меньшевиках, о декадентах, о единоличниках, кулацких подголосках, правых уклонистах, извратителях партлинии и прочих персонажах, канувших в века. И, как ни отрадно было сознавать, что с внутренним врагом у нас покончено, а всё-таки Краслен чуть-чуть жалел, что не родился лет на сорок раньше, не увидел героического времени, ему не удалось ни побороться за индустриализацию, ни съездить на деревню агитатором за сельские коммуны, ни разоблачать враставших в коммунизм бюрократов и попов, ни строить электрические станции… «Ну что ж ты! – говорил ему Никифоров. – Ведь наше время тоже героическое. Внешний враг не дремлет! Надо так же бодро строить и работать, как и раньше, неуклонно повышать культурный уровень, чтоб грянула скорее мировая революция!». Пожалуй, он был прав.

В толпе, прямо перед Красленом стояли какие-то двое в одежде, похожей на ангеликанскую, и бесконечно ругались. Слушать их – а речь шла о какой-то ерунде – порядком надоело, портили весь праздник. Пролетарий уже думал сделать замечание, как пара скандалистов, наконец, решила продолжать свою дискуссию в каком-нибудь другом месте, подальше. Они вместе удалились, а Краслен смог выбиться вперёд, поближе к площади. Теперь он наконец-то видел шествие, и сердце вновь затрепетало от такого воодушевляющего зрелища.
По залитой солнцем площади, осыпанной листовками, красиво уходили местные партийцы под знамёнами. Следом за ними двигались авангардовцы в красных беретках. Они счастливо махали руками, пританцовывали, подбрасывали мячи, кувыркались через голову, демонстрируя физическую подготовку: кто в рабочей спецодежде, кто в костюме лётчика, кто в форме втузовца-студента. А там, вдалеке, уже виднелась колонна юнкомов. Ребята несли в руках собственноручно сделанные модели паровозов, аэросаней, думпкаров, гидроглиссеров, трамваев, тракторов. Не зря работали местная техстанция и кружок авиамоделирования! Над головой одного мальчишки вился настоящий дирижабль, который тот держал на ниточке. Девчата шли с цветами. Кое-кто нес в руках книги и журналы.
За молодёжью шли колонны лучших предприятий. Первым показался коллектив фабрики-кухни: всем было известно, что нарпитовцы, кормившие весь город, развозившие еду по всем столовым, довели за этот год число пельменей до шестидесяти тысяч ежедневно. Все пельмени, разумеется, лепились механическим путём. Краслену не хотелось даже думать, что бы было, если б кухонное рабство пролетарок не сменилось новым бытом и рациональным пищепромом.
А потом на площадь вышли лучшие рабочие завода махолётов. Их Краслен хотел увидеть больше всех.
– Если б ты поменьше думала о глупостях, была бы среди них, – заметил он Берёзке, слезшей с его плеч.
– Подумаешь! А сам-то! – фыркнула невеста.
– Я был в том году. А ты – ни разу!
– Правдина бригада нашу обошла в последний день! Мы были лучшими! А всё из-за Кларозы… Умудрилась сделать целых три бракованные выкройки, растяпа! Без неё бы…
– Ладно, не расстраивайся! Я же не всерьёз, я ж так, любя…
– Любя-шутя-нарочно!
– Главное, Берёзонька, что мы с тобой даём стране летатлины! Не будь самолюбивой. Правдина бригада заслужила свою честь. А ты пойдёшь в другой раз.
Каждый цех выбирал лучших рабочих, достойных чести пройти по площади в этот знаменательный день. Краслен, конечно, не отказался бы, если бы товарищи снова отправили его. Но выбор пал на Революция – Люська, – который, кроме производственной работы, был ещё рабкором, делал стенгазету. Вон он, кажется, шагает с транспарантом, где написано «Даёшь соревнование!». Краслен махнул рукой. Люсёк его не видит. Жаль. А вон Никифоров! Он даром что старик, даст фору авангардовцу. И в партии сорок два года. Кажется, так не случалось ни разу, чтоб не был Никифоров здесь, на параде, в колонне завода. С ним рядом шагает директор Непейко. А сверху, над всеми, летит, равномерно махая крылами, начальник рабкома – Маратыч. Живая реклама летатлинов!
Потом шёл завод «Теслэнерго». На нём выпускали устройства для передачи электроэнергии на расстояние. Краснострания почти освободилась от унылой паутины проводов, и ЛЭП теперь остались лишь в глуши, куда пока что не успел дойти прогресс. Махолётчики парили, не боясь высоковольтных линий и столбов, так портивших ландшафт. Устройства для энергопередачи выпускали разного размера: маленькие – для соединения зданий и подстанций, самые большие – в целях обороны. Буржуинам было ясно, что К.К.К.К.Р. может защитить себя, и в случае агрессии послать такой заряд, что он разрушит сразу несколько домов. Так что людям в серебристой спецодежде, везшим на тележках образцы своей продукции, цветы, аплодисменты и восторженные взгляды доставались не напрасно.
За электриками двигались текстильщицы – все в белом, все босые, молодые и прекрасные. Их было не так много, около десятка: каждая из девушек работала на ста-двухстах станках. Краслен залюбовался: шествие воздушных, сказочных волшебниц, осыпаемых листовками, как снегом, не могло его оставить равнодушным. Разумеется, Берёзка стала ревновать: закрыла жениху глаза руками…
…Когда она отрыла их, уже шла техника. Большие трактора везли орудия на платформах. Следом двигались пупырчатые танки. Девушка считала их похожими на помесь жабы с крокодилом, а Краслену эти штуки нравились. Хотелось хоть разок залезть туда, увидеть, что внутри – да всё не удавалось.
За прожекторным отрядом шли машины-звукоуловители, которые могли услышать шум аэроплана на далёком расстоянии. За звукоуловителями – новые модели грузовых автомобилей. За грузовиками – мотопехотинцы. Дальше – мирные машины: рыбовозные, цементные, пожарные, автобусы…
Больше всех Берёзку поразил большой-большой, размером с целый дом единоличника, шагающий экскаватор. Он ковылял неуклюже, переваливаясь с боку на бок, но всем своим видом излучал мощь и величие. На стреле сидели несколько рабочих, весело размахивая флагами.
А потом всё небо словно заволокло огромной тучей, случилось маленькое солнечное затмение. Это шёл огромный цеппелин. С него бросали прокламации, цветы и конфетти.
– Эх, вот бы прокатиться! – с восхищением сказал парень. Он пока ни разу за свою жизнь не успел слетать на дирижабле.
Дальше были гидропланы, авиетки, геликоптеры… А сто аэропланов шли по воздуху, построив корпусами предложение: «Слава красностранскому народу!».
Наконец, когда на площади остался только оркестр, раздались звуки вальса. Краслен и Берёзка пошли танцевать, как и все остальные, кому повезло наблюдать это яркое зрелище – тридцать девятый триумф красностранцев.

Улицы Свободы и Труда, пересекаясь там, где находилась площадь Индустрии, и служа осями города, делили его на четыре зоны: две жилые, состоящие из крупных комбинатов (каждый – двадцать тысяч человек) и находящиеся по диагонали друг от друга; производственная и зона для отдыха. В эту-то, последнюю, Краслен и Берёзкой и пошли после парада.
До вечера они гуляли по общественному саду, развлекались на аттракционах – разумеется, бесплатных, – если эскимо. Эскимо, разумеется, тоже раздавали даром, как и все продукты питания: сельхозкоммуны с самой лучшей техникой и новыми пародами животных, новыми сортами зерновых и овощей, давали урожаи, позволявшие кормиться и аграрным, и промышленным рабочим. Для приобретения продуктов нужно было предъявить лишь удостоверение с работы, но раздатчицы частенько не смотрели и его: бездельников и «лишних» в Краснострании давно уж не водилось. Ни очередей, ни давки не было: обычно ели дома, то есть в комбинатовской столовой, или же в общественной – тогда, когда гуляли в зоне отдыха. Поэтому на улицах и в бывших продуктовых магазинах раздавали только лакомства: ландринки, лимонад и всё такое прочее.
С колеса обозрения было видно родной завод, на центрифуге девушка так сильно испугалась, что всю дорогу не переставала глупо хихикать, а на паровозике Краслен с Берёзкой так горячо целовались, что ехали одни в вагончике: люди не хотели им мешать и садились в следующий и предыдущий, а потом наблюдали оттуда за хулиганами, так что те скоро оказались под перекрёстным огнём строгих взглядов.
Потом снова танцевали под оркестр в общественном саду, играли в бадминтон взятыми на прокат ракетками, брызгали друг в друга водой из фонтанов, слушали напутствия партийных руководов из радиоточки, любовались махолётчиками в небе. В пять часов пошли в кино на «Папиросницу». До дома добрались только к восьми.
В фойе жилкомбината проводились выставки искусства. Пару дней назад произведения рабочего фотографа сменились яркими полотнами известных кубо-футуристов, теперь со стен глядели рвущиеся ввысь аэропланы, полные движения спортсмены с миллионом рук и ног, летящие, ломающие хрупкий свод небес ракеты, мощные конструкции со множеством колёс, винтов, турбин, и люди, чьи портреты, словно бы взрываясь, разлетались на цилиндры и кубы.
Ещё в фойе имелось множество колонн: прозрачных, круглых, расширяющихся кверху, словно сталактиты или капли с потолка. Внутри каждой из них застыла своя, особенная композиция: художники соединили в них кусочки дерева, газеты, шестерёнки, бигуди, пружины, лампочки, чернильницы и множество других вещей – простых, но неожиданных. Берёзка нравилось разглядывать объёмные коллажи, у неё была своя любимая колонна. Перед тем, как разойтись по своим блокам, влюблённые как всегда обнялись возле неё.
– А может, знаешь, что? – сказал Краслен. – Зайдёшь ко мне? Ребят-то нет. Они ещё гуляют, я в этом уверен…
– Не пойду…
– Боишься, что ли?
– Ну, боюсь.
– Берёзка, это же мещанство! Коммунисты – за свободную любовь. Мы ж не буржуи, чтобы отрицать потребность человека в половом…
Берёзка перебила:
– Да? А что сказал товарищ Небоскрёбов на последнем съезде партии о браке пролетариев?
Тут пришёл черёд смутиться парню: да, уела так уела!
Tags: литература
Subscribe

  • Флойд Гиббонс, "Красный Наполеон": All lives matter!

    "А говорят, я фантастику пишу": Полчища негров под радужными знамёнами по указке Кремля штурмуют Нью-Йорк! «Боязнь воздушного налёта и…

  • Беляев, "Подводные земледельцы"

    Ванюшка осветил нос корабля и прочёл на нём название, написанное по-английски «Gay». Вот где нашёл свой конец «Весёлый». Добрался до…

  • Сент-Экзюпери -120 лет

    Казалось бы, Экзюпери — легендарный писатель и отважный пилот, он давно уже всем всё доказал. Войне скоро конец — зачем рисковать жизнью?…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments

  • Флойд Гиббонс, "Красный Наполеон": All lives matter!

    "А говорят, я фантастику пишу": Полчища негров под радужными знамёнами по указке Кремля штурмуют Нью-Йорк! «Боязнь воздушного налёта и…

  • Беляев, "Подводные земледельцы"

    Ванюшка осветил нос корабля и прочёл на нём название, написанное по-английски «Gay». Вот где нашёл свой конец «Весёлый». Добрался до…

  • Сент-Экзюпери -120 лет

    Казалось бы, Экзюпери — легендарный писатель и отважный пилот, он давно уже всем всё доказал. Войне скоро конец — зачем рисковать жизнью?…